Глупомысли Инкубаторова

Инкубаторов любил смыслопорождение. В его голове находился механизм, который генерировал смыслы вещей и выдувал их через рот наружу, чтобы те перепахивали воздух своей гиперглупостью. В глазке смыслоскопа это выглядело бы как надувание шара из жевательной резинки или пускание мыльных пузырей. Запустив очередной смысл в мир, Инкубаторов отдувался и говорил: «Вот это глупость так глупость я запустил, ни один софист до такой не додумается!». При этом он многозначительно подпрыгивал на манер козла, наяривал круг по комнате, в кураже лягая себя пятками, и садился за свои ежедневные «Трактаты унд манифесты». Трактаты его носили такие названия: «О перепродаже курицы за двойную противу её себестоимости плату посредством надувания насосом через гузно яко симулятивного увеличения мясной площади», «О том, какие глупости человеческая голова порождать дерзает, и как с ними жизнь не любить невозможно», «О женщинах и карликах в описаниях и чертежах», «Наглядные доказательства того, как от запрашиваемых кремовых пирожных дитя в цене возрастает» и т.д.

Однажды Инкубаторов даже спроектировал механического человека по имени Светило: он генерировал не только смыслы, но и давал свет посредством находящегося в голове мотора под названием «внутренний мыр». На чертеже Светило состоял из сплошных тросов, ремней и патрубков: помимо колбасной подпитки, должно было заливать ему в горло топливо в виде кефира и смазывать машинным маслом подмышки. Сзади, промеж ягодиц, из механического человека валил густой дым, также не без полезного действия – он вытравлял насекомых, о чем свидетельствовала начерченная в разрезе моль с выпученными от испуга глазами.

Представив прожект в Министерстве, Инкубаторов провозгласил себя Сверхчеловеком и по такому случаю спросил себе в буфете конфету с ликером.

Надкусив верхушку, он поднял тост и осушил.

***

Певец Гребенщиков спустил штаны и сел на корточки. Сосредоточиться не давала муха – она жужжала-жужжала, а потом взяла и села на самого Гребенщикова. Нормальному человеку было бы противно, а этому – нет, лестно, - потому и сосредоточиться не мог.

- Ирочка! – позвал он секретаршу, думая о мухе. – Что ж ты ее сюда допустила? Пусть за дверью подождет, отбою от них нет, от этих поклонников. Н-нет от н-них адбо-о-о-о…

Ирочка пришла с мухобойкой и шлепнула муху прямо на шефе:

- Извините, э-э… как вас там зовут. Хоть вы и певец, но я вас совсем еще не знаю и не слушала даже, хотя мой парень говорит, что вы на гитаре можете играть и даже стихи рифмами петь. Вот я так думаю, что у каждого на сердце своя музыка, а вы как не знаю кто, нет бы песен нормальных сочинить, все про Вавилон какой-то! Вот моя бабушка говорит: раньше были песни, а теперь что? – орут прокуренными голосами, смысла никакого, что думают, то и поют.

Гребенщиков отмахнулся от секретарши шлейфом размотанной бумаги и приказал идти проверить, как там цыплята в инкубаторе – не залезла ли куница да не пожрала всех. Или кошка.

Цыплята оказались в порядке; Ирочка даже принесла одного в ладонях: это был теплый бледно-желтый комок с обосранной попкой и залипшим глазиком. Гребенщиков достал из кармана жилетки горсть гречки и покормил его с ладони. Дробь клювика по коже сделала певцу щекотно, и он по-детски заулыбался.

Певице Ирине Аллегровой приснилось, что у нее одна нога стала длиннее другой, причем настолько, что приходилось либо волочить ее за собой, как раненую собачью лапу, либо скакать на ней, дрыгая второй. Как на сцену выходить – кто его знает. Да еще и руки: вытянулись не то что как у гориллы, а вообще до полу достают – хоть прямо вовсе ногами не ходи, а так, орангутангом по сцене скачи. А микрофон тогда чем держать?? И щетина эта – фу! И рожа красная. В общем-то, что рожа, что зад – и то, и другое красное, отличить никак нельзя. Ну, хоть в этом плюс, - подумала Ирина Аллегрова. – Можно выходить на руках вверх ногами и петь задом – стилисты уж постараются, как-нибудь загримируют. Да и фонограмму поставят. Все равно, даже если ртом петь – ничего не выйдет: голос-то уже давно просадила в пьянках-блядках.

Но нет, - поняла вдруг певица. – В таком виде выходить в зал, хоть там одни урюки полуграмотные сидят, непозволительно, а концерт кто ж отменит. Нужна замена!

Нашли Лаптева. С ангелом сторговались.

Просто никто больше не хотел заменять эту дурищу, да и нет в целом городе человека хоть чуть-чуть похожего на такое уёбище, как Ирина Аллегрова, даже когда она с нормальными руками и лицом была.

А Лаптева спокойно загримировали, надели на него платье с блестками, дали микрофон без электричества, сказали, чтоб только рот открывал и побольше бегал по сцене и в зал за цветами, чтоб еще загнать их потом по дешевке.

Публика была почтенная, интеллигентная: если что и заметила, то промолчала из вежливости. Правда, между кресел на балкончике и в третьем ряду кто-то наблевал, но это ничего.

Королева Виктория поднатужилась и пукнула.

Вагон солидно покачивало на мягких рессорах, и вставать с мягкого велюрового стульчака было неохота.

За окном проплыли наивные крестьяне, ведущие лошадей к водопою.

Королева натянула рейтузы, брезгливо открыла окно, зачерпнула из фиолетовой вазы горсть шоколадных конфет и бросила их наружу, провизжав на ветер:

- Подавитесь, продувные бестии! Бесстыжие подхалимы! И помните мою доброту!

Один раз Боря Гребенщиков с Юрой Шевчуком пошли на поле у украинцев кавуны воровать (хотя мешка на всякий случай два взяли – вдруг еще баклажаны попадутся). Встретился им по дороге колхозный трактор: вы куда, говорит водила, собрались и кто вы такие будете? Хоть по лицам, говорит, вы и наши, а всё же хрен вас разберет.

Никакие мы не ваши, а из… ого-го! – обиженно выкатил губу Гребенщиков. – Мы – ого-о-о кто! Мы во-он какие!! Мы в Орехово-Борисово квартиру снимаем. Всего десять минут до метро, между прочим.

Ладно, ответил тракторист, идите воруйте свои кавуны с баклажанами, а то вы и правда сильные мира сего.

Ну и пошли. А чего тут!

Гребенщиков насвысывал «Время луны», а Шевчук так, больше помалкивал – о России всё, мерзавец, думал. Только сказал раз:

Напой-ка мне, Борь, картину Шишкина. Ту, где про медведей. Уж очень о России думается.

Тот взял и напел. Это ж надо.

***

В полете над площадью Лаптев внезапно столкнулся с вылетевшей из окна буфета строчкой «…росил себе в буфете конфету с ликё…» и в испуге приземлился на лохматую собаку. Собака чвакнула под весом Лаптева, как резиновый мячик, и до смерти перепугала хозяйку, даму почтенных лет: размахивая сумочкой, та пустилась наутек и скрылась в дверях Главпочтамта.

Сосиски затормозили в горлах посетителей кафе, автобус осторожно поджал гармошку и притаился в кармане остановки, а талантливая поэтесса, повесившаяся вчера на часовой стрелке, перестала колыхаться, замерев на инфернальной цифре. Казалось, само время остановилось. Только из окна Министерства высунулись на момент несколько рож и после продолжительного шепота - о чем-то спорили - выбежал в кальсонах Министр. Он на цыпочках подкрался к Лаптеву и стал вкрадчиво гримасничать, шевеля кончиками ушей, как бы проверяя реакцию. Наконец он решил пощупать прилетевший объект, больше похожий не на человека, а на здоровенный кусок обвалянного в муке пластилина, и на всякий случай выступить с речью:

- Я – Министр… Э-э… Ежели, так сказать, угодно э-э… соблаговолить, пребывая в… свидетельствуя почтение, уповаю на… - тут Министр окончательно стушевался и не нашел ничего лучше, как прибавить: Да-с.

А в это время через окно кафе было видно, как Ангел, попивая кофей, вел светскую беседу с Инкубаторовым. Оба они были больше, чем человеки.